aurumvorax

У кофейной феи много лиц. Когда ты утром, с трудом открывая один глаз, заходишь на кухню, она - смуглая и темноволосая - уже сидит на ручке джезвы или на загривке кота. На ней коротенькие шорты и кожаная жилетка, на ручках и ножках - звенящие браслеты. Она взлетает, подталкивает тебя к плите, сует в руки ложку и баночку с кофе, поднимает шторы и щелчком пальцев разжигает огонь под джезвой, пока ты сонно промахиваешься зажигалкой мимо конфорки.

Потом, пока ты пытаешься проснуться, шатаясь по квартире и натыкаясь на углы и мебель, она заботливо помешивает на плите твой кофе, обеими ручками обхватив чайную ложку и старательно звеня крыльями. Кот сидит рядом и внимательно за ней наблюдает - ждет от нее сигнала, чтобы побежать к тебе и потереться боком о твои ноги: кофе готов, иди снимай с плиты.

А когда ты греешь руки кружкой и с наслаждением делаешь первые глотки, фея сидит у тебя на плече, гордо задрав носик и вдыхая кофейный аромат. Ты опиваешь кофе и она, удостоверившись, что твои глаза как следует открылись, а искорки в них снова весело пляшут, сворачивается на дне твоей кружки и, сладко зевнув, растворяется в кофейной гуще.


А если ты покупаешь стаканчик кофе в автомате на улице - она сидит на этом автомате в протертых широких джинсах и черной футболке, с распущенынми непослушными волосами и маленькой сигаретой в зубах. Ты садишься на лавочку в тихом дворе, отпиваешь немного кофеобразного напитка и прикуриваешь. Фея усаживается на спинку лавочки и вместе с тобой щурится на утреннее солнце, пока ты размышляешь о делах, которые сегодня предстоит сделать и дорогах, по которым предстоит пройти.

Потом ты выбрасываешь окурок и смятый стаканчик в урну, встаешь, глубоко вдыхая воздух утреннего города, и отправляешься по своим делам, а фея, шмыгнув в твою сумку, засыпает в одном из карманов, - до тех пор, пока ты снова не захочешь передохнуть и набраться бодрости за чашечкой кофе.


Или вечером, в кофейне, когда тебе приносят кофе в маленькой чашечке - она сидит на блюдечке, в черной юбке и белой блузке, с аккуратной прической, и, пока ты пьешь, из-под полуприкрытых век разглядывает тебя в приглушенном свете настольных ламп. Она очень внимательно следит, чтобы напиток и сам процесс доставлял тебе удовольствие и придавал сил.

А когда ты ставишь на блюдце пустую чашку, она незаметно улетает на кухню и возвращается с маленькой кофейной шоколадкой, прячет ее в один из твоих карманов, а сама исчезает в другом, чтобы снова оказаться рядом, когда ты захочешь выпить кофе.

Во многих больших городах можно найти каменные статуи - вмурованных в стены старых зданий огромных мужчин и женщин, поддерживающих плечами балконы и карнизы.

Они годами молча стоят и смотрят на бегущих мимо людей, у которых нет времени остановиться и приглядеться. Но если найти несколько свободных минут, отрешиться от повседневного хаоса кипящей вокруг городской жизни, подойти, аккуратно заглянуть снизу вверх в каменное лицо и прислушаться...


Если ты понравишься духам, заключенным в камень, ты сможешь услышать их особенную каменную мантру, - вернее, не услышать даже, а почувствовать гулкую вибрацию под ногами, словно ты стоишь на спине гигантского спящего зверя. Духи расскажут тебе, что им снится. Они видят время, когда еще не было людей на земле, а сами они были гигантскими скалами и подпирали плечами само небо. Они вспоминают прозрачные воды горных рек, омывавших их склоны, теплое солнце, согревавшее их и огромные сосны, росшие у их подножий. Они помнят: земля тогда была огромна, от края до края, вечно молода и свежа, и полна тайн.


Они дремлют, не смыкая глаз, поют свои мантры и ждут, когда люди снова будут не нужны на земле. Тогда ни один человеческий глаз больше не сможет увидеть, как они, разваливая кладку стен, спускаются со своих постаментов, расправляют плечи и начинают медленное шествие по опустевшим городам, ломая построенные человеком дома и проложенные человеком дороги, кроша кирпич, металл и стекло. И когда не останется и следа человека на земле, они снова замрут, подпирая плечами очистившееся небо и глядя в тишине, не нарушаемой более человеческими голосами, как прорастает свежая трава сквозь каменную крошку, оставшуюся от уже не нужной здесь людской суеты. И снова земля станет молодой и наполнится тайнами.

А пока это время не пришло, - найди несколько свободных минут, чтобы подойти и приглядеться к каменному лицу атланта и прислушаться к его каменной мантре. Может быть он расскажет тебе о том времени, давным-давно, когда не было еще людей на земле...

Человек заболел. Слёг в одночасье, без видимых причин, чем очень обеспокоил всю свою семью. Все обитатели его большого дома денно и нощно крутились вокруг него, стараясь облегчить страдания и отогнать так неожиданно навалившуюся болезнь. Осенние бури отрезали путь к дому, врач не мог добраться до постели больного, и домочадцам пришлось бороться с недугом своими силами. Кто-нибудь постоянно находился рядом с несчастным, смачивал его лоб влажным платком, кормил его бульоном или поил каким-нибудь отваром.

Состояние больного не ухудшалось, но и лучше ему не становилось. У него был сильный жар, и перед глазами все плыло - иногда сложно было различить родные лица домочадцев. Редко удавалось что-нибудь сказать пересохшим горлом. Ему все время было душно, а вечно влажные от пота простыни мешали жить. Явь была похожа на череду беспокойных, бредовых снов, а сон - на тяжелое забытье.

Он почти никогда не оставался один, но вот понять, кто именно был рядом, было сложно. Временами он видел лица ясно и отчетливо, но жар мешал вспомнить, кому они принадлежат, временами окружающий мир и вовсе сливался в сплошное марево, а люди превращались в размытые фигуры.

Чаще всего же он видел у своей постели женщину, пристально смотрящую на него выцветшими голубыми глазами - ее лицо он всегда видел отчетливо, и оно как будто было ему знакомо, но сколько он ни силился, не мог вспомнить, кто она.

Она медленно входила в комнату, - высокая, худая, завернутая в выстиранную до желтизны простыню, сама как будто больная: сухие, потрескавшиеся губы, желтоватая кожа, исхудалое лицо, глубоко запавшие глаза и блестящий от пота высокий лоб. Она смотрела поверх голов суетящихся у постели домочадцев больного, и их лица как будто тускнели и меркли - он не мог оторвать взгляда от глаз странной женщины. Он чувствовал нарастающий необъяснимый ужас, глядя, как она неестественно медленно двигается, то смачивая прохладной водой платок, то помешивая очередной отвар, то просто прохаживаясь вокруг кровати словно в легком забытьи.

Все его мысли были заняты этой женщиной, и вскоре она вообще перестала покидать комнату - все время молча наблюдала за ним, то из дальнего угла, то склоняясь почти к самому его лицу, но никогда не касалась его. В ее присутствии его горло перехватывало странными спазмами, и он не мог выдавить из себя ни слова. Она пугала его все сильнее, он боялся остаться с ней наедине, боялся спать, - потому что стоило ему закрыть глаза, и он чувствовал ее почти невесомое горячее дыхание на своем лице.

Он пытался сказать о ней тем, кто был рядом, схватив за руку, со сдавленным хрипом указывал в тот угол, где она только что стояла, - и понимал, что там ее уже нет, что она стоит у самого его изголовья и, вроде бы, улыбается самыми уголками губ.

Потом она и вовсе перестала отходить от него. Сидела на полу у изголовья, положив тонкую руку на подушку рядом с его лицом и пристально смотрела на него, а он не в силах был даже пошевелиться от ужаса.

Несмотря на усилия родственников, болезнь не отступала, мужчина худел, бледнел, у него оставалось все меньше сил. Он почти не мог говорить, и лицо незнакомки, вечно сидящей у его постели, было единственным, что он видел сквозь лихорадочное марево, - ему уже казалось, что он видит ее даже с закрытыми глазами.

Но однажды ночью из-за двери его комнаты раздался топот, и на пороге появилась фигура кого-то из домашних. Таинственная женщина вскинулась и нахмурила тонкие брови, услышав радостный возглас о том, что непогода отступила, и на подъездах к дому видели экипаж врача.

Фигура исчезла, послышался удаляющийся топот. Женщина выпрямилась и медленно, словно под водой, обошла кровать. Замерев и не дыша, человек следил, как она с тошнотворной неторопливостью сбросила свою простыню и опустилась на его постель, сначала на одно колено, потом на руки, и медленно поползла к нему, не сводя пристального взгляда с его глаз.

Прошла целая вечность, наполненная далеким гулом голосов и громом пульса в ушах, прежде чем она улыбнулась совсем рядом с ним и, расплескав вокруг волну нестерпимого жара, заключила его в объятья.

***

Поднявшись по лестнице и почти бегом миновав коридор, подгоняемый домочадцами врач вошел в спальню больного. На кровати, на мокрых насквозь горячих простынях, лежал высохший и пожелтевший труп, а рядом с ним был отчетливо виден отпечатавшийся силуэт женского тела.

Если увидишь девушку, рассеянно бредущую по пшеничному полю, словно она что-то потеряла, - не приближайся, не смотри в ее сторону, не зови ее. Развернись и уходи.

Она идет, глядя под ноги и как будто что-то напевая. Позади нее не остается ни одного примятого колоска.

Если ты не развернешься сразу, - пойдешь за ней, но не сможешь ее догнать, будешь кружить под палящим солнцем в погоне за силуэтом, за светлыми волосами, простым льняным платьем, смуглыми тонкими руками и вечно скрытым от тебя лицом.

Нарастающий гул в ушах будет отвлекать тебя, солнце будет прятать ее фигуру за слепящим светом, ты вдруг поймешь, что пшеничное поле бесконечно - пропал и лес на горизонте, и крыши домиков ближайшей деревни, остались только желтые колосья и синее-синее небо - и танцующая девушка, за которой ты никак не сможешь угнаться.

Ты не сможешь понять, продолжаешь ли ты идти за ней, или уже упал без сил и пытаешься свернуться в клубок, скрыться от палящих солнечных лучей и этого странного, оглушительного гула, похожего на жужжание тысяч шмелей. А может быть - ты сам стал шмелем, и ты летишь над золотистыми колосьями, оказываешься в тенистой рощице у края поля, зачем-то скользишь вниз вдоль склона оврага, туда, где, скрытое полевыми цветами, проросшими его насквозь, лежит тонкое тело в полуистлевшем льняном платье...

Ты упадешь на колени, потом на спину, оглушенный и ослепленный, хватая ртом раскаленный воздух. Гул в ушах оборвется внезапно, и твоей руки коснется тоненькая ладонь. Ты откроешь глаза - и увидишь, в обрамлении пшеничных волос, ярко-алых бус и нестерпимого солнечного сияния, лицо высушенной мумии с зашитыми глазами. "Вот я и нашла тебя, милый," - скажут ее губы, и она потянет тебя за руку - танцевать под жарким полуденным солнцем, танцевать, танцевать...

Шаман сидит на верхушке самой высокой скалы и пишет обо всем что было и обо всем что будет. Старый, старый шаман. Совсем седой и неподвижный. Только скребет пером по сухому пергаменту в огромной книге, что лежит у него на коленях. Страниц в той книге столько, сколько звезд на небе, и столько мгновений простоял и еще простоит мир. Каждый бесконечно долгий миг записывает шаман вороньим пером в книгу, чернила набирая с холодного неба между мерцающими звездами.

В книге этой описано все, что было, и что будет, и все, что там написано - случилось или случится. Все, что есть в мире, из-под скрипучего пера седого шамана на страницы ложится, каждый звук, каждый солнечный блик на воде, каждый шаг каждого человека и каждый взмах крыльев каждой птицы, каждый ливень и каждая снежная метель, каждая падающая капля и снежинка, каждый вдох и выдох.

У ног шамана раскинулся ленивый кот с фиалковыми глазами. Хвостом своим он забрасывает дрова в костер, греющий шамана, шевелением ушей меняя день на ночь.
На плече шамана сидит старый ворон. Ворон этот сам когда-то вылетел из-под пера шамана, да так с ним и остался. У ворона важная работа - через каждый взмах кошачьих ушей летит он над миром, собирая сны в шелковый мешочек. Снами этими он щекочет ухо шамана, и тот улыбается.

В полной тишине прислушайся - слышишь, в ушах звенит? Это старый седой шаман скрипит вороньим пером по пергаментным страницам книги, сидя среди звезд на самой вершине мира. И пока этот скрип не смолк, пока не перестали змеиться таинственные знаки из-под его руки, пока не захлопнул он с глухим стуком старую книгу - мир будет стоять.

Дракон спал, ему было плохо. Веки его подрагивали, когти пытались что-то ухватить. Он дернулся во сне и попытался приподнять голову не открывая глаз.
- У-у-у-у... - морда дракона расплющилась по чему-то твердому. Да и рядом что-то так невыносимо гулко, громко ТОПАЛО. Он приоткрыл один глаз. "Золотистое. Блестит. Значит, до пещеры дополз... Никогда, я никогда больше не буду жевать табак. Тем более - с этими дурацкими лесными котами. А-а-а-а-у-у-у... Что же топает-то так в моей пещере, мыши закончились же вроде месяц назад еще..." При воспоминании о еде желудок как-то дернулся и пополз к пасти. Дракон с трудом разлепил веки. "Нет, это не пещера. Значит, не дополз."
Он распахнул глаза и рявкнул: "Бу!" В глазах, правда, сразу потемнело. Но эффект-то какой, эффект! Перед ним стояла... нет, уже сидела желтенькая маленькая феечка. "Вот что блестело! Вот что топало!" Феечка тупо пялилась на него широко распахнутыми голубыми глазами и мелко подрагивала.
- Зачем ты меня пугаешь! Тебе же плохо! А я помочь хочу! - голосок перепуганной феечки был как-то до безобразия пискляв. Дракон закрыл глаза и вздохнул. Ему правда было плохо.
- Ш... ш... шы-ы-ы-ы...
- Что с тобой? Что тебе принести? Что у тебя болит? Шило? Шиколадку? Может, ты картавишь? Тогда Шивот? Шихвост? Шиголова?
- Галавабалиииит...
- Алкогольное отравление? А я лечить умею! - феечка утопала куда-то вправо. Куда - непонятно. Глаза очень не хочется открывать. Послышался шорох, затем приближающийся топот и что-то невероятно кислое ворвалось ему в пасть. Дракон возмущенно шевельнул лапой. Что-то снова упало.
- Ты что! Ты же меня убить мог! Я же маленькая! - феечка, к сожалению, оказалась очень болтливой. - Полежи минут десять, и все пройдет. Я тебе пока голову остужу... Влажная тряпочка шмякнулась ему на лоб. Феечка вскарабкалась ему на нос и стала аккуратно протирать голову. "Мелкие золотистые девицы сначала травят, потом морду пачкают. Как ми-ило..." Но головная боль стала отступать. Вот что значит фейское лечение.

Голова у него болеть перестала.
А до пещеры он не дополз чуть-чуть.
И феечка, как оказалось, знает множество сказок. Но характер у нее не мягкий какой-то.
Лесные коты теперь часто смеются над ним. "А ты у нас не так проооост! Жениться-то не собираешься? Или все-таки удочеришь?"
Табак он больше не жует.
Да и живут пока спокойно. Кажется...

****
Ты что! Совсем с ума сошел?? Есть мышей! Они же живые!
- Ну а чем же мне питаться-то?
- Травой. Тра-вой! Дракон-вегетарианец - это же так мило!..

****
- Так. Дорогой чешуйчатый друг. Ты когда повыносишь из нашей пещеры этот хлам?
- Эй! Не трогай сокровища! Я копил их всю свою жизнь!
- Ты всю свою жизнь пыль копил! Я же заболею и умру! Тебе будет стыдно!
- Не умирай. Ну я не знаю, что делать. Но сокровища - не дам.
- Хорошо. Предлагаю выбор. Или все выкидываешь, или уборка.

(А вы видели когда-нибудь дракона в фартуке и чепчике? А фея видела.)

Горько, горько плачет Настенька - в доме ниток не осталось. Все, все перевела губы свои зашивая, да от того зашивания-то осталось всего-то - шрам слева под губой - промахнулась - да легкие пятнышки.
Закончилось, закончилось горькое ее воспитание - водкой с отцом посреди ночи да кофе спросонок и сигаретным дымом закусить.
Остались глинт осенними вечерами, свечи в золотом льющих подсвечниках да шрам слева под губой.
А сейчас бы на улицу юбками прошуршать, нитки свои плести-выплетать и улыбаться.
Губами без легких пятнышек.
Да и был ли толк от зашивания этого - нитки рвутся, иглы ломаются, а слова льются всеравно. Струнами гитарными шить пробовала, чтоб крепко, чтоб на века.
Да такую красоту кто ж удержит.

Откуда берутся сны?
Кто-то скажет, что сон - это состояние, в котором тело человека отдыхает. Или, например, сон - это игра подсознания, и при правильном подходе можно узнать свое будущее. Кто-то просто скажет, что "сон - это такооооое..." и взором мечтательным в небо уткнется.
Ага.
А если, например, за сны отвечает какой-нибудь фейский департамент? Так и называется - "Департамент снов человеческих". И как раз на первом этаже, если пройти по Северному коридору и вторая дверь налево, работает милая барышня с неземного цвета глазами, которая именно за ваши сны и отвечает. Так вы укладываетесь в постел, кладете руку рядом с собой (а вдруг случится чудо, и вы проснетесь не один?), обнимаете жену, прижимаетесь щекой к чьему-то плечу, хватаете за лапу любимого плюшевого медведя... Да мало ли как. Суть одна - вы засыпаете. Фея протискивается в форточку волоча за собой пухлую папку с планом снов на месяц, стряхивает с вашей постели кошку, чинно усаживается, поправляет краешек платьица, кладет на колени папку, раскрывает ее, и...
- Да что за такое, а! Никому в этом департаменте своих сновидцев доверить нельзя! Они же опять все перепутали, это же не мои сны! А ты что смотришь на меня своими глазищами, страшный зверь? Иди сюда, будем вдвоем импровизировать.
Кошка грациозно запрыгивает ей на колени, аккуратно сталкивает папку оттуда и принимается мурчать. Фея со вздохом кладет ладошку вам на лоб, прикрывает глаза и начинает придумывать сон.
- Очень скоро, когда-нибудь потом, у тебя будет... - практически сразу она закрывает свои неземного цвета глаза и вы спите уже вдвоем. Она показывает вам свои волшебные сны, папки-то перепутали, а так не выспалась сегодня, сил нет.
А у вас потом легкое сумасшествие и кусочки неземного цвета в глазах.


А если спать вы любите днем? Вот не спится вам ночью, правда? А что же делать бедной фее? Она нервно топчется под вашим окном, нервно ломает каблуки и ногти. Из плана на месяц выбирает самый кошмарный, дурацкий и непонятный сон. Да и за таких как вы, в общем-то берутся только очень сумасшедшие феи. Рассказывают свои сумасшедшие сны, сыпят в глаза вам алмазную крошку, растягивают улыбку до ушей тоненькой кисточкой рисуют вам свежие веснушки.

Молись тому, в кого ты веришь, чтобы в дороге тебя не застала врасплох киберзима.

Машина остановится - заглохнет мотор. Ты так и не попытаешься его завести - твое внимание привлечет пейзаж за окнами и ты потратишь несколько минут на его задумчивое разглядывание. Земля, ровная до самого горизонта, странного ржавого цвета, в темных пятнах. Небо - не просто серое, оно странного мутного серо-бурого цвета, и сыплет мелкими, медленно-медленно опускающимися на капот машины капельками. Ты приглядишься к одной из них и с удивлением обнаружишь, что капелька темнеет, в ней начинают кружится частички растворяемой краски. Ты будешь заворожен, твои зрачки расширятся... но внезапно ты почувствуешь, как в ноздри ударит резкий запах окисляющихся батарей. Ты тряхнешь головой и снова оглядишься. За окнами - все тот же пейзаж, только туман стал гуще. Ты откроешь дверцу, чтобы выйти из машины - дверца отвалится с тихим скрипом и рухнет на бетонное покрытие дороги, разбрызгивая кляксы растворенной в воде ржавчины. Ты проведешь пальцами по крыше машины - пальцы погрузятся в некогда прочный металл, ставший теперь просто рыхлой массой мокрой ржавчины. Ты медленно, завороженный шорохом дождя, обойдешь труп своей машины, попытаешься открыть багажник, и, конечно, просто порвешь руками проржавевший до бумажной тонкости металл. Отодрав остатки крышки багажника, ты достанешь ружье в непромокаемом чехле. Повесишь чехол на плечо и пойдешь вперед по дороге, пытаясь прислушиваться к шуршанию подошв своих кроссовок по бетону.

Ты будешь оглядываться, но не увидишь ничего нового. Туман - смесь тяжелой водяной пыли и мелких частиц ржавчины, не пройдет и минуты, как ты промокнешь до нитки и весь пропахнешь мертвым металлом. Дождь теплый - ровно настолько теплый, что ты не будешь замечать его температуры. По сторонам дороги - трава. Трава тоже ржавая, и, наступая на нее, ты будешь просто обрушивать хрупкие бурые стебли. Земля - тускло-желтого цвета. Это не грязь - нет почвы, которую дождь мог бы размыть, ты будешь идти как будто по затвердевшему пластилину. Бетонное покрытие дороги - идеально ровное, идеально серое и идеально прямое.

Ты отойдешь на некоторое расстояние и оглянешься на силуэт своей машины. Он уже почти потерялся в тумане, и ты почему-то решишь вернуться.

К тому времени, как ты подойдешь, крыша и капот машины уже провалятся, оси просядут, а под днищем натечет большое ржавое пятно. Ты пожмешь плечами и пойдешь на этот раз в другую сторону. Не найдя ничего нового, вернешься к машине - теперь она будет и вовсе похожа на оставленный под дождем леденец - она окончательно осядет на дорогу, ее очертания расплывутся, и уже невозможно будет различить отдельные детали. Ты пойдешь в третью сторону. Оглянувшись, ты уже не увидишь очертаний останков своей машины. В растерянности вернувшись туда, где она стояла, ты найдешь только пятно стякающей с дороги на желтую землю жидкой ржавчины.

Ты оглядишься, голова твоя будет абсолютно свободна от мыслей - под дождем киберзимы и думать остается не о чем. Ты уже забудешь, с какой стороны приехал, да и куда ехал - тоже.

Твое внимание привлечет гулкий, протяжный скрип-стон умирающего механизма. Ты оглядишься и увидишь едва заметный, теряющийся в тумане высокий силуэт - тебе покажется, что это башенный кран.

Ты поудобнее перехватишь ружье в непромокаемом чехле и пойдешь к нему.

Живут на свете три феи арканоида.

Говорят, когда-то (давно, в начале мира) это была, вообще-то, одна фея, но потом кто-то неосмотрительно поймал на ракетку мультиплай, и их стало три. Они разлетелись в разные концы света и скачут теперь там, ракетку найти не могут.

Они яркого белого цвета и в светящемся ореоле, и, конечно, оставляют за собой длинный шлейф блестящих искорок. Они без конца отскакивают от всего, с чем соприкасаются, и все ломают. Мелькают так быстро, что похожи на шарики яркого звонкого света. Собирают всякие выпадающие из ломаемого дюлечки (и тогда такое начинается - мама не горюй: то в огненные шарики превратятся, то уменьшатся, то увеличатся, то замедлятся, то ускорятся, всего не описать). Не останавливаются, даже засыпая.

Одна живет в зачарованной долине, куда нет входа непосвященным, и крушит цветы, деревья и травы. При ударах раздается звук, похожий на бой маленьких разноголосых барабанчиков. Иногда (особенно когда дюлечек наестся) она вышибает куски стволов вековых деревьев, но долина так устроена, что крона остается висеть в воздухе. Растительность в долине все никак не кончится - стоит фее разбить в щепки одно дерево, в другом месте вырастает новое.

Другая обитает на дне самого глубокого океана, в темно-синем хрустальном дворце. Когда она врезается в стену или в колонну, под водой разносится звук, похожий на бой низкоголосого колокола... наверное, этот звук там не замолкает, рыбы вокруг дворца свыклись и оглохли, плавают теперь такие меланхоличные с большими глазами... Дворец тоже, конечно, зачарован - никогда не кончаются колонны, залы, галереи и переходы, как бы ни старалась феечка раздолбить их все. Особенно она ненавидит старый, расстроенный хрустальный рояль, который издает очень немелодичные звуки, когда она начинает рикошетить между его клавишами и потолком. Но стоит ей разнести рояль в мелкое крошево, как он непременно объявляется в одном из дальних залов.

Третью можно найти, конечно, в воздушном замке где-то в самых высоких слоях атмосферы. Он весь прозрачный, стен не видно, и фейка всегда очень злится, врезаясь в неожиданную колонну или зубец башни. Звуки от ударов, конечно, высокие, похожи на серебряные колокольчики... очень громкие, оглушительные серебряные колокольчики. И конечно, этот замок тоже бесконечный - или фея просто никак не может разглядеть, когда же он кончится. Стены-то прозрачные.

Говорят, если три арканоидных фейки найдут свою ракетку - случится рагнарёк.

Встретите их - передайте им мой хайскор. И голову берегите.

Девочка играет на скрипке. Если долго следить за руками девочки, становится видно, что смычком своим она не касается струн, она берет тебя за руку, подводит к лежащей на полу скрипке и становится непонятно - то ли это ты такой маленький, то ли скрипка такая огромная. Девочка касается твоего лба пальцем, и проходят мимо и зима, и лето, и весна и осень. Девочка кладет руку тебе на солнечное сплетение, и снова мимо проходят и зима, и лето, и весна, и осень.
Ты засыпаешь, и под твоими веками танцуют и зима, и лето, и весна, и осень. Девочка усаживается рядом и поет о любви, о тепле, о рассвете и везении. Ты лежишь, растворяясь в деревянной поверхности скрипки чувствуешь, как внутри тебя теплится давно забытый уголек. Разгорится или истлеет - это уже только твое дело. А девочка заканчивает свою песню, и ты просыпаешься на своем месте. Забыв о зиме, весне и осени.
Теперь ты помнишь только лето.

В самом центре города, на перекрестке шести с половиной дорог стоит дерево. Если встать лицом к нему и сделать два шага вправо и один назад - лопатками упираешься в прохладную дверь из рассохшегося почти дерева. Толкнуть ее локтем, и главное - не делать резких движений. Еще два шага назад и оказываешься в прохладном каком-то помещении. Да и помещения-то того немного совсем. Две полки старательно упрятанные двумя черными пауками под толстый слой пыльной паутины. На полках банки с чем-то, чего не видно за паутиной совсем. Но крышки - крышки свободны. В углу стоит какой-то обшарпаный прилавок, на прилавке фея сидит и внимательно рассматривает через кусок увеличительного стекла картонку с нарисованным небом.
Звякает колокольчик висящий над дверью и фея не отрывая глаз от картонки говорит:
- Магазин счастья, доброго времени суток. Понюхать - три капли крови, банка счастья - пол жизни.

Зачем ей только кровь - непонятно.

Земля была влажная и горячая, она липла к покрытым кровью рукам и забивалась под ногти. Воздух был такой же горячий, и выбившиеся из-под кожаного шнурка волосы липли к лицу. Охотник поминутно убирал их, чтобы не лезли в глаза, и его лицо было теперь покрыто грязными кровавыми разводами.
Рыхлую землю было несложно копать голыми руками, но его почему-то трясло, как в лихорадке, руки немели, отказываясь слушаться, накатывала дурнота. Он старался не выпускать из поля зрения свернутую шкуру зверя, лежащую на толстом корне рядом. Перед глазами плыло, и ему казалось, что она шевелится, когда он не смотрит, открывает беззубую пасть и щурит пустые глазницы. Зубы аккуратным полукругом лежали рядом, слева от шкуры, а глаза - справа, глядя слепыми вертикальными зрачками в разные стороны.

Яма между корней получилась неглубокая, - рыхлая земля начала осыпаться, - но ее глубины было вполне достаточно. Охотник дрожащими горячими руками почтительно-медленно опустил шкуру в яму, сверху аккуратно водрузил зубы зверя, рядом - его глаза, и медленно, как во сне, зарыл его яму. Поднялся, развернулся и пошел прочь от огромного дерева, под которым убил своего первого зверя и снял с него шкуру.

В лагере его встретили с почестями, уже состоявшиеся охотники громко приветствовали, поздравляли нового члена своего братства. Он смыл с себя кровь и грязь, но кожу жгло, и мерзкое ощущение чего-то липкого и горячего не проходило. Тогда он напился пьян на устроенном охотничьим братством пиру в свою честь, и сожрал вместе с другими охотниками мясо убитого им зверя.

Он проснулся ночью и почувстввоал, что все его тело покрыто чем-то липким, скользким и горячим. Он провел дрожащей рукой по груди - в неровном свете звезд, падавшем через вход в палатку, ему показалось, что на руке осталось что-то темное. Он выполз из палатки с гортанным стоном, и на пороге его вырвало кровью. Во рту остался мерзкий привкус сырого мяса. Охотник кое-как поднялся на ноги и побрел между палаток, тараща безумные глаза в темноту. Он с ужасом осознал, что абсолютно трезв.

Послышался шорох, охотник обернулся. Его тут же скрутило и вырвало снова. Из-за палатки надвигалась темная шуршащая масса, пахнущая горячей землей и кровью. Охотник попытался закричать, но из горла снова вырвался только клокочущий гортанный стон. Он бросился прочь, оскальзываясь на мокрой траве и больно ударяясь босыми пятками об острые камни. Несколько раз упал, потом его снова вырвало кровью и сырым мясом, потом он обнаружил, что бегает по кругу и непонятно от кого.
Охотник сел и прислушался. Ночь была черна и тиха, дыхание понемногу успокаивалось, он сглотнул мерзкий привкус, поморщился и снова прислушался - не услышал ни звука, тихо хмыкнул, покачал головой, пообещал себе никогда больше не пить эту мерзкую бодягу в таких количествах и, опираясь на землю, поднялся на ноги. Сделал два шага вперед, чувствуя, как возвращается твердость и уверенность походки, потом вспомнил, что его палатка в другой стороне, и развернулся.

- Это ты убил меня под баобабом, - прошептала шкура зверя, возвышаясь над ним и обдавая его затхлым запахом горячей сырой земли. Пустые глазницы смотрели сверху вниз, шкура была словно плащ, окутывающий пустоту внутри себя.
- Это ты убил меня под баобабом, - на тон выше проскрипели зубы зверя, четко выстроившиеся в воздухе слева от головы зверя, венчающей шкуру.
- Это ты убил меня под баобабом, - визгливо подтвердили глаза зверя, безумно вращаясь в разные стороны в воздухе справа от головы.

Охотник снова попытался закричать, и опять в горле заклокотало, он согнулся пополам, его снова тошнило, но на этот раз уже его собственной кровью. Вслед за кровавым потоком из его глотки наконец вырвался крик, острый, как кривой охотничий нож, и ему показалось, что он сам себя режет этим криком - снимает шкуру, вырезает глаза, вырывает зубы.

Шкура зверя шагнула вперед, распахиваясь, и крик охотника утонул в пахнущей землей, кровью и шерстью пустоте.

Снятая кожа охотника осталась лежать на земле, раздробленные зубы затерялись в траве вокруг нее, один глаз лежал рядом, а второй укатился куда-то за палатку.

Дриада - сверхъестественно тонкое маленькое существо с длинными белоснежными волосами и огромными миндалевидными зеркальными глазами. Она сидит в развилке ветвей своего дерева, поджав ноги и кутаясь в очень пушистую белую шубу из чистейшего снега. Длинные пальцы зарываются в снежный мех.
На рассвете она медленно, очень устало приоткрывает глаза. Сейчас они розовато-белые от отражения затканного снежными облаками рассветного неба.
Снег лежит везде - сплошным нетронутым ковром на земле, толстыми шапками на деревьях, и шуба дриады, кажется, на самом деле просто наметенный вокруг хрупкой фигурки сугроб.
Где-то там, за снегом, покрывшим небо, солнце поднимается выше, и глаза дриады теперь - чистого белого цвета, как и весь окружающий мир. Отражение в них странно преломляется, и мир как будто заключен в наполненную снегом хрустальную сферу.
Несколько часов белого безмолвия и неподвижности. Можно было бы расслышать любой, даже самый тихий звук, но звуков нет.
Ровно в полдень хрустальная сфера чуть поворачивается, и небеса теряют частичку своей белоснежности - медленно, как будто в невесомости, падает одна-единственная снежинка. Неподвижно сидящая с приоткрытыми глазами дриада медленно размыкает бледные тонкие губы и ловит снежинку.
И снова - несколько часов полной неподвижности. И когда отраженное в огромных глазах небо снова подергивается розоватой дымкой, а потом начинает темнеть, дриада снова медленно смеживает веки.
Хрустальная сфера снова поворачивается, заканчивая еще один зимний день.

В шуме леса веткой стягивает капюшон с головы. Заглядывает в глаза, ухмыляется кровожадно. Зеленые глаза в испуге прячутся за ресничками, бледные пальцы хватаются за плащ. Но - поздно. Веткой хлещет по ноге и гонит в глубь леса. Лес злой, темный, пугает, дергает ветром рыжие волосы, травой высокой хватает за ноги, гонит дальше - в чащу, к сердцу. Туда, откуда назад дороги не-бы-вает.
Береза, тропинка, муравейник, семейка грибов... Тут была уже? Или не тут?
Лес вскрикивает испуганными птицами, хлопает крыльями.
Испуганная спотыкается, не видит дороги.
Туман ложится на плечи, усаживает на землю, под дерево. Здесь тепло, не бойся, тебя никто не обидит. Хочешь, я расскажу тебе сказку?
"Когда-то давно, когда людей еще не было на земле..."
Они улыбаются.

В ночь Самайна бледные рыжеволосые северные красавицы заботливо укладывают спать детей и мужей, накормив их на ужин ядом, надевают лучшие платья, расчесывают волосы, гасят свечи и камины, открывают все окна и двери и садятся в кресла - ждать, когда в комнатах наметет сугробы, а двигаться станет невозожно из-за разъедающего кожу холода, и на полу, на чистом снегу, начнут появляться следы, медленно, словно тот, кто их оставляет, изучает убранство мертвых домов, петляя вокруг кресел, постепенно приближаясь, и дыхание сорвется с бледных губ последним теплым облачком пара.

Жила как-то глиняная фея. У нее в макушке была дырочка, и ветер очень любил насвистывать в ней легкие задумчивые мелодии. Глиняная фея была неуклюжая и плохо летала, поэтому она любила просто усесться на ветке дерева или на камне и ждать, когда ветер придет высвистывать свой мотивчик через дырочку в ее макушке. От этого у нее в голове, да и во всем теле, всегда было прохладно и щекотно. Когда она смеялась, что-то маленькое билось изнутри о стенки ее груди, и звук получался, как у глиняного колокольчика.

Однажды ветер не рассчитал свои силы, слишком быстро примчавшись к скучающей глиняной фее. Она рассмеялась, распахнув объятия ему навстречу, и в груди у нее зазвенел колокольчик. Но ветер не успел вовремя сбавить силу своего порыва, и глиняная фея, всплеснув раскинутыми руками, упала с ветки и разбилась о камень. Из ее расколовшейся груди вырвалась маленькая птичка, чей щебет был похож на звон глиняного колокольчика.

С тех пор эта маленькая серая птичка не расставалась с ветром, и он всегда поддерживал ее под крылья и нес, куда бы она ни пожелала.

А глиняная фея лежала на камне, расколотая, пока не пошел дождь. Он смыл ее на землю, растворил и снова погрузил в почву, из которой она когда-то появилась. Кто знает, может и сейчас она неуклюже летает по свету в поисках птицы, которая колокольчиком звенела у нее в груди.

Фиалковые феи - маленькие, не больше двух дюймов ростом, изящные, тонкие, с насмешливыми глазами и маленькими круглыми ушками.

Летом они живут в фиалках и летают на фиалковых крылышках, а на зиму переезжают в крохотные домики под холмами и снимают крылья (они не могут летать зимой - слишком ветер холодный). Но не выбрасывают их, а вешают на специальные вешалки, потому что перед первым снегом к ним приходят лепреконы - меняться. Они выменивают у фиалковых фей старые крылья для радуги, а в замен дарят им рыжие махровые халатики из сброшенных шкурок солнечных зайчиков.

Зимним морозным утром феи сидят на крылечках своих засыпанных снегом домиков под холмами в рыжих халатиках и аметистовых сережках, пьют горячий кофе из крошечных фарфоровых молочников, отставив пальчики, и курят малюсенькие изящные трубочки, набитые ароматным лепреконовским табаком. Щурятся на яркое зимнее солнце.

А к лету у них вырастают новые крылья. Такие же фиалковые.

Еще я знаю, откуда в радуге синий цвет.

Далеко-далеко, на одном из краев земли, есть водопад (наверное, вода в нем падает прямо из-за края). У водопада живет фея - маленькая, с прозрачными крылышками, похожая на маленькую улыбчивую девочку. У нее большие-большие миндалевидные глаза пугающе глубокого синего цвета, без белков и зрачков. Она целыми днями валяется на струях водопада, свесив ножку, и читает книжки.

А вода в этом водопаде - синяя-синяя, как глаза феи. Нигде больше не найти такого синего цвета. Маленькое озеро под водопадом - круглое-круглое, а вокруг него - сосны.

Под озером, глубоко-глубоко в расщелине дна, между этой и той сторонами мира, устроился змей из синего хрусталя - поэтому и вода в водопаде такая синяя, и глаза феи. Он всегда спит, свернув длинный, тонкий, идеально гладкий хвост в несколько колец. Иногда он шевелится, устраиваясь поудобнее, и тогда над водопадом разносится загадочный, переливчатый хрустальный звон, и фея с визгом скатывается с водопада в озеро и, забавно топоча маленькими ножками по воде, убегает за большую скалу и сидит там до вечера - она один раз сунула любопытный носик в расщелину, и теперь очень боится хрустального змея.

Иногда к ней приходят лепреконы с большими глиняными горшками. Они долго кланяются, окуная бороды в озеро, а фея смеется, соскальзывая с водопада, подходит, берет у лепрекона горшок, набирает в него синей-синей воды, и, очаровательно моргая своими пугающе-синими глазами, протягивает лепрекону.

Лепреконы снова кланяются и убегают собирать остальные цвета - у них мало времени. Да и побаиваются они феиных синих глаз...

Есть еще девочки-феечки в голубых рубашках и туфельках, с голубыми крылышками и волосами, которые ужасно заняты перед рассветом - они летают с листка на листок, с травинки на травинку, рассыпая капельки чистой прозрачно-голубой росы из графинов (графины, конечно, из голубого стекла).

Они звенят крылышками, сталкиваются друг с другом, ругаются, грозят кулачками, выливают друг другу на головы росу из графинов, то и дело забывая, что должны делать, и устраивая драки (под утро на лугах пляшут облака пронзительно-тонко звенящих голубых огоньков, разбрызгивая вокруг холодную росу).

Наконец, восходит солнце, утомленные феечки прячутся под листья и травинки - отдыхать, и приходят лепреконы. Они шуршат в покрытой голубой росой траве, стряхивая стаи росинок в свои горшки для радуги - быстро-быстро, чтобы голубые феечки их не заметили... правда, у них никогда не получается спрятаться, и каждый раз они убегают бегом, волоча горшки за собой. Роса течет с их бород и усов, грустно обвисают поля мокрых зеленых шляп, башмаки хлюпают, трубки гаснут...

А феечки целый день ничего не делают - обсыхают на солнышке, напиваются росы, мирятся, рассказывают друг другу страшные тайны друг про друга и про лепреконов, гуляют, едят землянику (непременно с ног до головы измажутся земляничным соком и снова с визгом поливают друг друга росой из графинов) или просто спят в жаркий полдень...